Ницше, «Так говорил Заратустра» (цитаты)

Оставайтесь верны земле

Я заклинаю вас, братья мои, оставайтесь верны земле
и не верьте тем, кто говорит вам о надземных надеждах! Они
отравители, все равно, знают ли они это или нет.
Они презирают жизнь, эти умирающие и сами себя отравившие,
от которых устала земля: пусть же исчезнут они!
Прежде хула на Бога была величайшей хулой; но Бог умер, и
вместе с ним умерли и эти хулители. Теперь хулить землю —
самое ужасное преступление, так же как чтить сущность
непостижимого выше, чем смысл земли!
Некогда смотрела душа на тело с презрением: и тогда не
было ничего выше, чем это презрение, — она хотела видеть тело
тощим, отвратительным и голодным. Так думала она бежать от тела
и от земли.
О, эта душа сама была еще тощей, отвратительной и
голодной; и жестокость была вожделением этой души!
Но и теперь еще, братья мои, скажите мне: что говорит ваше
тело о вашей душе? Разве ваша душа не есть бедность и грязь и
жалкое довольство собою?

Три превращения духа

Три превращения духа называю я вам: как дух становится
верблюдом, львом верблюд и, наконец, ребенком становится лев.
Много трудного существует для духа, для духа сильного и
выносливого, который способен к глубокому почитанию: ко всему
тяжелому и самому трудному стремится сила его.
Что есть тяжесть? — вопрошает выносливый дух, становится,
как верблюд, на колени и хочет, чтобы хорошенько навьючили его.
Что есть трудное? — так вопрошает выносливый дух;
скажите, герои, чтобы взял я это на себя и радовался силе
своей.
Не значит ли это: унизиться, чтобы заставить страдать свое
высокомерие? Заставить блистать свое безумие, чтобы осмеять
свою мудрость?
Или это значит: бежать от нашего дела, когда оно празднует
свою победу? Подняться на высокие горы, чтобы искусить
искусителя?
Или это значит: питаться желудями и травой познания и ради
истины терпеть голод души?
Или это значит: больным быть и отослать утешителей и
заключить дружбу с глухими, которые никогда не слышат, чего ты
хочешь?
Или это значит: опуститься в грязную воду, если это вода
истины, и не гнать от себя холодных лягушек и теплых жаб?
Или это значит: тех любить, кто нас презирает, и
простирать руку привидению, когда оно собирается пугать нас?
Все самое трудное берет на себя выносливый дух: подобно
навьюченному верблюду, который спешит в пустыню, спешит и он в
свою пустыню.
Но в самой уединенной пустыне совершается второе
превращение: здесь львом становится дух, свободу хочет он себе
добыть и господином быть в своей собственной пустыне.
Своего последнего господина ищет он себе здесь: врагом
хочет он стать ему, и своему последнему богу, ради победы он
хочет бороться с великим драконом.
Кто же этот великий дракон, которого дух не хочет более
называть господином и богом? «Ты должен» называется великий
дракон. Но дух льва говорит «я хочу».
Чешуйчатый зверь «ты должен», искрясь золотыми искрами,
лежит ему на дороге, и на каждой чешуе его блестит, как золото,
«ты должен!».
Тысячелетние ценности блестят на этих чешуях, и так
говорит сильнейший из всех драконов: «Ценности всех вещей
блестят на мне».
«Все ценности уже созданы, и каждая созданная ценность —
это я. Поистине, «я хочу» не должно более существовать!» Так
говорит дракон.
Братья мои, к чему нужен лев в человеческом духе? Чему не
удовлетворяет вьючный зверь, воздержный и почтительный?
Создавать новые ценности — этого не может еще лев; но
создать себе свободу для нового созидания — это может сила
льва.
Завоевать себе свободу и священное Нет даже перед долгом
— для этого, братья мои, нужно стать львом.
Завоевать себе право для новых ценностей — это самое
страшное завоевание для духа выносливого и почтительного.
Поистине, оно кажется ему грабежом и делом хищного зверя.
Как свою святыню, любил он когда-то «ты должен»; теперь
ему надо видеть даже в этой святыне произвол и мечту, чтобы
добыть себе свободу от любви своей: нужно стать львом для этой
добычи.
Но скажите, братья мои, что может сделать ребенок, чего не
мог бы даже лев? Почему хищный лев должен стать еще ребенком?
Дитя есть невинность и забвение, новое начинание, игра,
самокатящееся колесо, начальное движение, святое слово
утверждения.
Да, для игры созидания, братья мои, нужно святое слово
утверждения: своей воли хочет теперь дух, свой
мир находит потерявший мир.
Три превращения духа назвал я вам: как дух стал верблюдом,
львом верблюд и, наконец, лев ребенком. —

 

Андрей Софин это ты говорил что «материализм» это возвращение к *матери* земле? Или это Юнг?
***
И что тогда возвращение в Эрец Исраэль, и особенно борьба за *землю* Израиля если не «материализм», возвращение к *материи*
И что тогда есть борьба между монотеизмом и язычеством, как не борьба духа (Гашем) с материей (Элоким, множественное число)?
И что есть проклятие Адама? «Проклята земля.. колючки будет производить тебе». То есть проклятие Адама это отречение/отлучение от матери-земли? И тогда смысл «конца времен» это возвращение к земле, к Эрец Исраэль!
***

Больными и умирающими были те, кто презирали тело и землю

«Больными и умирающими были те, кто презирали тело и землю
и изобрели небо и искупительные капли крови; но даже и эти
сладкие и мрачные яды брали они у тела и земли!
Своей нищеты хотели они избежать, а звезды были для них
слишком далеки. Тогда вздыхали они: «О, если б существовали
небесные пути, чтобы прокрасться в другое бытие и счастье!» —
тогда изобрели они свою выдумку и кровавое пойло!
Эти неблагодарные — они грезили, что отреклись от своего
тела и от этой земли. Но кому же обязаны они судорогами и
блаженством своего отречения? Своему телу и этой земле.
Снисходителен Заратустра к больным. Поистине, он не
сердится на их способы утешения и на их неблагодарность. Пусть
будут они выздоравливающими и преодолевающими и пусть создадут
себе высшее тело!
Не сердится Заратустра и на выздоравливающего, когда он с
нежностью взирает на свою мечту и в полночь крадется к могиле
своего Бога; но болезнью и больным телом остаются для меня его
слезы.
Много больного народу встречалось всегда среди тех, кто
предается грезам и одержим Богом; яростно ненавидят они
познающего и ту самую младшую из добродетелей, которая зовется
— правдивость.
Они смотрят всегда назад, в темные времена: тогда поистине
мечта и вера были другими вещами, неистовство разума было
богоподобием, а сомнение грехом.
Слишком хорошо знаю я этих богоподобных: они хотят, чтобы
в них верили и чтобы сомнение было грехом. Слишком хорошо знаю
я также, во что сами они верят больше всего.
Поистине, не в потусторонние миры и искупительные капли
крови, но в тело больше всего верят они, и на свое собственное
тело смотрят они как на вещь в себе.
Но болезненной вещью является оно для них — и они охотно
вышли бы из кожи вон. Поэтому они прислушиваются к
проповедникам смерти и сами проповедуют потусторонние миры.
Лучше слушайтесь, братья мои, голоса здорового тела: это
— более правдивый и чистый голос.
Более правдиво и чище говорит здоровое тело, совершенное и
прямоугольное; и оно говорит о смысле земли. —»

О презирающих тело

К презирающим тело хочу я сказать мое слово. Не
переучиваться и переучивать должны они меня, но только
проститься со своим собственным телом — и таким образом стать
немыми.
«Я тело и душа» — так говорит ребенок. И почему не
говорить, как дети?
Но пробудившийся, знающий, говорит: я — тело, только
тело, и ничто больше; а душа есть только слово для чего-то в
теле.
Тело — это большой разум, множество с одним сознанием,
война и мир, стадо и пастырь.
Орудием твоего тела является также твой маленький разум,
брат мой; ты называешь «духом» это маленькое орудие, эту
игрушку твоего большого разума.
Я говоришь ты и гордишься этим словом. Но больше
его — во что не хочешь ты верить — тело твое с его большим
разумом: оно не говорит Я, но делает Я.
Что чувствует чувство и что познает ум — никогда не имеет
в себе своей цели. Но чувство и ум хотели бы убедить тебя, что
они цель всех вещей: так тщеславны они.
Орудием и игрушкой являются чувство и ум: за ними лежит
еще Само. Само ищет также глазами чувств, оно
прислушивается также ушами духа.
Само всегда прислушивается и ищет: оно сравнивает,
подчиняет, завоевывает, разрушает. Оно господствует и является
даже господином над Я.
За твоими мыслями и чувствами, брат мой, стоит более
могущественный повелитель, неведомый мудрец, — он называется
Само. В твоем теле он живет; он и есть твое тело.
Больше разума в твоем теле, чем в твоей высшей мудрости. И
кто знает, к чему нужна твоему телу твоя высшая мудрость?
Твое Само смеется над твоим Я и его гордыми
скачками. «Что мне эти скачки и полеты мысли? — говорит оно
себе. — Окольный путь к моей цели. Я служу помочами для
Я и суфлером его понятий».
Само говорит к Я: «Здесь ощущай боль!» И вот оно
страдает и думает о том, как бы больше не страдать, — и для
этого именно должно оно думать.
Само говорит к Я: «Здесь чувствуй радость!» И вот
оно радуется и думает о том, как бы почаще радоваться, — и для
этого именно должно оно думать.
К презирающим тело хочу я сказать слово. То, что презирают
они, не оставляют они без призора. Что же создало призор и
презрение и ценность и волю?
Созидающее Само создало себе призор и презрение, оно
создало себе радость и горе. Созидающее тело создало себе дух
как длань своей воли.
Даже в своем безумии и презрении вы, презирающие тело, вы
служите своему Само. Я говорю вам: ваше Само хочет умереть и
отворачивается от жизни.
Оно уже не в силах делать то, чего оно хочет больше всего,
— созидать дальше себя. Этого хочет оно больше всего, в этом
вся страстность его.
Но теперь это для него слишком поздно — и вот ваше Само
хочет погибнуть, вы, презирающие тело.
Ваше Само хочет погибнуть, и потому вы стали презирающими
тело! Ибо вы уже больше не в силах созидать дальше себя.
И потому вы негодуете на жизнь и землю. Бессознательная
зависть светится в косом взгляде вашего презрения.
Я не следую вашим путем, вы, презирающие тело! Для меня вы
не мост, ведущий к сверхчеловеку! —
Так говорил Заратустра.

 

Вот еще совершенно хасидский текст: чем выше поднимается человек тем сильнее в нем злое начало:

О дереве на горе

Заратустра заметил, что один юноша избегает его. И вот
однажды вечером, когда шел он один по горам, окружавшим город,
названный «Пестрая корова», он встретил этого юношу сидевшим на
земле, у дерева, и смотревшим усталым взором в долину.
Заратустра дотронулся до дерева, у которого сидел юноша, и
говорил так:
«Если б я захотел потрясти это дерево своими руками, я бы
не смог этого сделать.
Но ветер, невидимый нами, терзает и гнет его, куда он
хочет. Невидимые руки еще больше гнут и терзают нас».
Тогда юноша встал в смущении и сказал: «Я слышу
Заратустру, я только что думал о нем». Заратустра отвечал:
«Чего же ты пугаешься? С человеком происходит то же, что и
с деревом.
Чем больше стремится он вверх, к свету, тем глубже
впиваются корни его в землю, вниз, в мрак и глубину, — ко
злу».
«Да, ко злу! — воскликнул юноша. — Как же возможно, что
ты открыл мою душу?»
Заратустра засмеялся и сказал: «Есть души, которых никогда
не откроют, разве что сперва выдумают их».
«Да, ко злу! — воскликнул юноша еще раз.
Ты сказал истину, Заратустра. Я не верю больше в себя
самого, с тех пор как стремлюсь я вверх, и никто уже не верит в
меня, — но как же случилось это?
Я меняюсь слишком быстро: мое сегодня опровергает мое
вчера. Я часто перепрыгиваю ступени, когда поднимаюсь, — этого
не прощает мне ни одна ступень.
Когда я наверху, я нахожу себя всегда одиноким. Никто не
говорит со мною, холод одиночества заставляет меня дрожать.
Чего же хочу я на высоте?
Мое презрение и моя тоска растут одновременно; чем выше
поднимаюсь я, тем больше презираю я того, кто поднимается. Чего
же хочет он на высоте?
Как стыжусь я своего восхождения и спотыкания! Как
потешаюсь я над своим порывистым дыханием! Как ненавижу я
летающего! Как устал я на высоте!»
Тут юноша умолк. А Заратустра посмотрел на дерево, у
которого они стояли, и говорил так:
«Это дерево стоит одиноко здесь, на горе, оно выросло
высоко над человеком и животным.
И если бы оно захотело говорить, не нашлось бы никого, кто
бы мог понять его: так высоко выросло оно.
Теперь ждет оно и ждет, — чего же ждет оно? Оно находится
слишком близко к облакам: оно ждет, вероятно, первой молнии?»
Когда Заратустра сказал это, юноша воскликнул в сильном
волнении: «Да, Заратустра, ты говоришь истину. Своей гибели
желал я, стремясь в высоту, и ты та молния, которой я ждал!
Взгляни, что я такое, с тех пор как ты явился к нам?
Зависть к тебе разрушила меня!» — Так говорил юноша и
горько плакал. А Заратустра обнял его и увел с собою.
И когда они вместе прошли немного, Заратустра начал так
говорить;
— Разрывается сердце мое. Больше, чем твои слова, твой
взор говорит мне об опасности, которой ты подвергаешься.
Ты еще не свободен, ты ищешь еще свободы. Бодрствующим
сделало тебя твое искание и лишило тебя сна.
В свободную высь стремишься ты, звезд жаждет твоя душа. Но
твои дурные инстинкты также жаждут свободы.
Твои дикие псы хотят на свободу; они лают от радости в
своем погребе, пока твой дух стремится отворить все темницы.
По-моему, ты еще заключенный в тюрьме, мечтающий о
свободе; ах, мудрой становится душа у таких заключенных, но
также лукавой и дурной.
Очиститься должен еще освободившийся дух. В нем еще много
от тюрьмы и от затхлости: чистым должен еще стать его взор.
Да, я знаю твою опасность. Но моей любовью и надеждой
заклинаю я тебя: не бросай своей любви и надежды!
Ты еще чувствуешь себя благородным, и благородным
чувствуют тебя также и другие, кто не любит тебя и посылает
вослед тебе злые взгляды. Знай, что у всех поперек дороги стоит
благородный.
Даже для добрых стоит благородный поперек дороги; и даже
когда они называют его добрым, этим хотят они устранить его с
дороги.
Новое хочет создать благородный, новую добродетель.
Старого хочет добрый и чтобы старое сохранилось.
Но не в том опасность для благородного, что он станет
добрым, а в том, что он станет наглым, будет насмешником и
разрушителем.
Ax, я знал благородных, потерявших свою высшую надежду. И
теперь клеветали они на все высшие надежды.
Теперь жили они, наглые, среди мимолетных удовольствий, и
едва ли цели их простирались дальше дня.
«Дух — тоже сладострастие» — так говорили они. Тогда
разбились крылья у духа их: теперь ползает он всюду и грязнит
все, что гложет.
Некогда мечтали они стать героями — теперь они
сластолюбцы. Печаль и страх для них герой.
Но моей любовью и надеждой заклинаю я тебя: не отметай
героя в своей душе! Храни свято свою высшую надежду! —
Так говорил Заратустра.
Ницше

О проповедниках смерти

Есть проповедники смерти; и земля полна теми, кому нужно
проповедовать отвращение к жизни.
Земля полна лишними, жизнь испорчена чрезмерным множеством
людей. О, если б можно было «вечной жизнью» сманить их из этой
жизни!
«Желтые» или «черные» — так называют проповедников
смерти. Но я хочу показать их вам еще и в других красках.
Вот они ужасные, что носят в себе хищного зверя и не имеют
другого выбора, кроме как вожделение или самоумерщвление. Но и
вожделение их — тоже самоумерщвление.
Они еще не стали людьми, эти ужасные; пусть же проповедуют
они отвращение к жизни и сами уходят!
Вот — чахоточные душою: едва родились они, как уже
начинают умирать и жаждут учений усталости и отречения.
Они охотно желали бы быть мертвыми, и мы должны одобрить
их волю! Будем же остерегаться, чтобы не воскресить этих
мертвых и не повредить эти живые гробы!
Повстречается ли им больной, или старик, или труп, и
тотчас говорят они: «жизнь опровергнута!»
Но только они опровергнуты и их глаза, видящие только
одно лицо в существовании.
Погруженные в глубокое уныние и алчные до маленьких
случайностей, приносящих смерть, — так ждут они, стиснув зубы.
Или же: они хватаются за сласти и смеются при этом своему
ребячеству; они висят на жизни, как на соломинке, и смеются,
что они еще висят на соломинке.
Их мудрость гласит: «Глупец тот, кто остается жить, и мы
настолько же глупы. Это и есть самое глупое в жизни!» —
«Жизнь есть только страдание» — так говорят другие и не
лгут; так постарайтесь же, чтобы перестать вам
существовать! Так постарайтесь же, чтобы кончилась жизнь,
которая есть только страдание!
И да гласит правило вашей добродетели: «ты должен убить
самого себя! Ты должен сам себя украсть у себя!» —
«Сладострастие есть грех — так говорят проповедующие
смерть, — дайте нам идти стороною и не рожать детей!»
«Трудно рожать, — говорят другие, — к чему еще рожать?
Рождаются лишь несчастные!» И они также проповедники смерти.
«Нам нужна жалость, — так говорят третьи. — Возьмите,
что есть у меня! Возьмите меня самого! Тем меньше я буду связан
с жизнью!»
Если б они были совсем сострадательные, они отбили бы у
своих ближних охоту к жизни. Быть злым — было бы их истинной
добротою.
Но они хотят освободиться от жизни; что им за дело, что
они еще крепче связывают других своими цепями и даяниями!
И даже вы, для которых жизнь есть суровый труд и
беспокойство, — разве вы не очень утомлены жизнью? Разве вы
еще не созрели для проповеди смерти?
Все вы, для которых дорог суровый труд и все быстрое,
новое, неизвестное, — вы чувствуете себя дурно; ваша
деятельность есть бегство и желание забыть самих себя.
Если бы вы больше верили в жизнь, вы бы меньше отдавались
мгновению. Но чтобы ждать, в вас нет достаточно содержания, —
и даже чтобы лениться!
Всюду раздается голос тех, кто проповедует смерть; и земля
полна теми, кому нужно проповедовать смерть.
Или «вечную жизнь» — мне все равно, — если только они не
замедлят отправиться туда!
Так говорил Заратустра

Остерегайся добрых и праведных!

Остерегайся добрых и праведных! Они любят распинать тех,
кто изобретает для себя свою собственную добродетель, — они
ненавидят одинокого.
Остерегайся также святой простоты! Все для нее нечестиво,
что не просто; она любит играть с огнем — костров.
И остерегайся также приступов своей любви! Слишком скоро
протягивает одинокий руку тому, кто с ним повстречается.
Иному ты должен подать не руку, а только лапу — и я хочу,
чтобы у твоей лапы были когти.
Но самым опасным врагом, которого ты можешь встретить,
будешь всегда ты сам; ты сам подстерегаешь себя в пещерах и
лесах.
Одинокий, ты идешь дорогою к самому себе! И твоя дорога
идет впереди тебя самого и твоих семи дьяволов!
Ты будешь сам для себя и еретиком, и колдуном, и
прорицателем, и глупцом, и скептиком, и нечестивцем, и злодеем.
Надо, чтобы ты сжег себя в своем собственном пламени: как
же мог бы ты обновиться, не сделавшись сперва пеплом!
Одинокий, ты идешь путем созидающего: Бога хочешь ты себе
создать из своих семи дьяволов!
Одинокий, ты идешь путем любящего: самого себя любишь ты и
потому презираешь ты себя, как презирают только любящие.
Созидать хочет любящий, ибо он презирает! Что знает о
любви тот, кто не должен был презирать именно то, что любил он!
Со своей любовью и своим созиданием иди в свое уединение,
брат мой, и только позднее, прихрамывая, последует за тобой
справедливость.

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Запись опубликована в рубрике Философия с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>